Их грустные, удивленные взоры смутили её радость. Люся покачала головой, а Мурочка всплеснула руками и заплакала. После болезни её нервы еще не успели окрепнуть.
— Ну, Мурка, Бог с тобой! — утешала ее Валентина. — Все равно, когда-нибудь придется же нам разойтись…
Вечером они сидели втроем в любимом уголке за печкою, в пустой столовой общежития.
Все, что говорила Валентина, было справедливо, но сердце сжималось при мысли, что кончились, миновали безвозвратно дни их веселой, дружной жизни.
— Пожалуй, и ты, Люся, не вернешься, — промолвила приунывшая Мурочка.
— Нет, — сказала Неустроева. — Я наверно приеду. Лучше Ивана Иваныча я не найду учителя. Осенью я буду брать у него частные уроки, если отец согласится, и хочу, кончив гимназию, прямо идти в академию. И в гимназии я постараюсь взять как можно больше от ученья, потерплю до восемнадцати лет, а выйду с хорошими знаниями…
Они сидели и молчали, охваченные грустью разлуки. Потом Валентина тряхнула головой и промолвила:
— Да, жалко, но что же делать! Прежде я была ленива, не хотела работать, — теперь надо исправлять беду. А для этого лучше остаться дома. И как славно возьмусь я теперь за дело! Честное слово, дня даром не пропущу! Я хочу доказать отцу, что на меня можно положиться.
— Жалко не гимназии, а вас, — прибавила она помолчав. — Ну, что же делать!.. Дадим слово, что не забудем друг друга и всего нашего житья здесь.
Она улыбнулась своей приятной, открытой улыбкой, которая так привлекала к ней всех.