Утром же в армянском монастыре готовили трапезу порций на триста больше обыкновенного.
Мы были в это время уже в палаццо Фоскарини. И не только мы, рядом с нашими комнатами (да-с, теперь две! У Финика — отдельная!) неожиданно оказались кинолог из Удине с супругой, продолжающие и тут тот же спор.
Менее неожиданна и менее приятна была другая встреча: с советским капитаном, шедшим по корридору в сопровождении нашего портье.
— Русс! — указал на меня тот.
— Русский? Очень приятно! Откудова? — обрадовался капитан.
В дни бурных исканий юности меня занесло в школу Московского Художественного Театра. К. С. Станиславский меня теперь и выручил. План роли созрел мгновенно. О репатриации «новых» и уклончивых ответах «старым» мы уже кое-что знали.
— Как-же, как-же, русский, — обрадовался и я, — из Нижнего Новгорода, а потом в Берлине двадцать лет выжил. Очень рад, очень рад, господин штабс-капитан! Так ведь? Четыре звездочки у вас вижу…
Лицо капитана вытянулось и улыбка отцвела.
— А вы эмигрант, — протянул он, — ну это другое дело…
Но я вошел в роль и, не унимаясь требовал новых лавров.