— Это призрак!.. Нина! Ваше превосходительство!.. Что это значит? Откуда он?
— Убийца! — ринулся на страшного сына страшный отец. — Преступник, варнак! Отца родного.., в дом помешательства… Будь проклят! — Он вырвался, запустил в сына палкой, был грубо схвачен и вытащен вон. — Ва-ва-ваше сходительство! Он Анфису уб.., из ру-ру… — вылетали сквозь зажимаемый рот смолкавшие выкрики.
Гости стояли в застывших позах, как в живой картине на сцене. Спины сводил всем мороз. Как снег белый, Прохор тоже дрожал, не попадая зуб на зуб. Нина Яковлевна, вдруг ослабев, упала в кресло, жестокие спазмы в горле душили ее, но не было ни облегчающих слез, ни рыданий.
Чтоб замять небывалый скандал, все взялись за бокалы, закричали «ура», «Да здравствует Прохор Петрович!», «Да здравствует Нина Яковлевна!» Пьяные выкрики, шум, лязг, звяк хрустальных бокалов. Гремела музыка. Вздыбил, как башня, великолепный дьякон Ферапонт (отец Александр кивнул ему: «Вали вовсю»), повернулся лицом к иконе и пустил, как из медной трубы, густейший бас:
— Благоденственное и мирное житие! Здравие же и спасение… И во всем благопоспешение…
Пред взвинченным Прохором стоял лакей с письмом на подносе. Дьякон забирал все гуще, Прохор, бледнея, читал невнятные каракули:
«Прошка Ибрагим Оглыъ еще нездохла я жывойъя прибыл твой царства».
— Кто принес?
— Человек в очках… Желает вашу милость видеть. Дьякон оглушал всю вселенную:
— Прохору!.. Петровичу!… Гро-о-о-о-мо-ву!!! Все гости до единого, забыв