— Надо предполагать, что болящий на башне, — умозаключил отец Александр. — Поспешим.
— Господи! Значит, он босой… В одном халате… — леденея от осеннего холода и душевной оголенности, теряла слова Нина.
— Прохор! Прохор!! — вопрошала она сумрак отчаянным голосом.
Шли поспешно, вздыхали, громко покашливали, чтоб сбить тугое молчание природы.
Их неожиданно нагнал мистер Кук. Он трезв и встревожен. С ним, видимо, случилось несчастье. В его руке фонарь, в карманах два револьвера, патентованные пилюли против икоты и срочная телеграмма. Тусклый свет фонаря и голубоватые волны луны освещают его растерянное лицо. В прищуренных глазах отблеск душевной муки, в крепко сжатых прямых губах — решимость.
— Миссис Нина! О, какой самый огромный ваше несчастье. Вам очшень трудно путешествовать в такой потьме. Разрешайте, — нервно, приподнято сказал мистер Кук и взял Нину под руку.
— Спасибо, друг мой, — благодарно и грустно ответила Нина, ускоряя свой шаг. — Эта ночь для меня прямо ужасна. Все думаю: «Это сон, это сон» — и никак проснуться не могу.
— Миссис Нина! Я с этой момент больше не американски подданный, я ваш подданный до самая смерть.
— Благодарю вас, милый Кук… Спасибо, спасибо.
— Я самый близкий дня должен ехать в Нью-Йорк. Я только что получил эстафет, мой мамашенька очшень больной. — Мистер Кук передохнул, густые рыжие брови его взлетела на лоб, он выпучил в голубоватую тьму глаза и, ничего не видя перед собой, захлебнулся словами: