Отец жестоко страдал. Его сосал червяк. Да не тот, не утробный житель, — скулила по вину душа. Испивал ревностно святую воду по утрам, вкушал просвирки, но за два дня до отъезда сына лопнул терпеж, и Петр Данилыч закрутил.
Сидел один в потайной душной комнатенке и жаловался графину:
— Эх, Прошка, Прошка!.. Сын,.. Разве не моя ты кровь? В душу мне, Прошка, загляни… Сын!.. Прошка!..
В д-д-ушу, — и, отделив от кулака большой палец, тыкал себя в грудь.
Вечером вошел к нему Ибрагим:
— Хозяин!.. Мой с Прошком на озеро риба тискать поедем в ночь. Коптить будэм… Дорога дальный, Угрюм-рэка нужна.
— С богом, — сказал хозяин. — Покличь Илью… Да, слышь, кунак, не говори никому, что пью я… Скажи: в книжку смотрю… Покличь Илюху!
Ибрагим седлал двух коней: для Прохора и для себя своего Казбека.
— Вот что, — сказал Петр Данилыч изогнувшемуся пред ним Илье:
— У тебя башка-то еще не прошла?