— Зело борзо, — присвистнул и захохотал.
— Ах,» до чего обидно, право! — Варвара от полноты сердца хотела любезное письмо то с кашей съесть, все-таки хоть мыслечки его узнает. Но Илья Сохатых отсоветовал:
— Кто ж письмо с кашей жрет?! Тоже, жрица какая, подумаешь, нашлась! Ведь надо допустить, что каша-то не в башку тебе полезет; сама удивительно прекрасно понимаешь, куда. Эх ты, толстая!..
— Да как же, Илюшенька!.. Ох-ти-хти!
— Пускай у меня в альбоме сохраняется. Это письмо сам писатель прочитать должен, то есть черкес… И утрите ваши слезы… И позвольте скорей щей… Фють!
Илюха повеселел: сам большой — сам маленький в лавке, хозяин пьет, хозяйка, хоть и забирает помаленьку все бразды, но женщина, так женщина и есть. А главное, потому повеселел Сохатых, что Прохор в письме к матери поклон ему прислал и вроде как намек: а не худо бы, дескать, его с Анфисой-то Петровной окрутить.
Когда он свои домыслы высказал Анфисе, Анфиса взбеленилась. Ничего, пусть недельки две пройдет, а у него на этот счет политика найдется.
Как-то подвыпивший Шапошников пришел к Анфисе за куделью. Кудель?! Да, да, кудель, зверушек набивать. Ну там — чаек, разговоры, пряники.
— Скажите ради бога, вы такой звездой, такой этуалью слетели к нам, что… — и, заикаясь, заканителил языком.
— Ничего я не понимаю от ваших умных речей. Вы образованные какие. Давайте попроще как.