Покарабкался проворно с печки политик; на его лице, в глазах едва переносимая боль — Анфиса возрадовалась душой: ангел божий, а не человек этот самый Шапкин, состраждет горю ее. Еще больше исказилось лицо политика: ну, прямо невтерпеж.
И, взявшись за скобку двери и весь съежившись, он убитым голосом сказал:
— Не ходите к старику. Зачем вам старик? Царствуйте одна.
— Как царствовать? Чем жить?! Когда сердце пусто .
— Трудом, — подавленно проговорил политик, вобрав под ребра заурчавший свой живот.
— Эх, трудом!.. Я тебе говорила. Шапка, помнишь — вечером? — что зверь во мне.
Жадный зверь, проклятый зверь. Ему все подавай как есть… Нет, Красная шапочка, конченный я человек… Шабаш!
— Извините, я сейчас… — и политик стремительно выбежал за дверь.
— А не бывать Прохору женатым! — вдогонку крикнула, топнула Анфиса.
А Петр Данилыч пьет и пьет: червяк в брюхе завелся, этакий большущий червячище с пунцовой мордой: давай ему вина!