— Тебя хочу, — она задышала быстро, страстно; она боролась с собой, она приказывала сердцу, приказывала рукам своим, но сердце туго колотило в тугую грудь, и руки было вознеслись лебедями к шее Прохора, но вдруг опустились, мертвые, остывшие, — Брось, брось ее!.. Я все знаю, Прошенька… Хорош подарочек невесте подарили?..
— А дальше? — прошептал Прохор. — Если не брошу? Если женюсь, положим?
— Не дам, ягодка моя, не дам! Говорю — штучка такая у меня есть… Штучка…
— А дальше?.. — Прохора била лихорадка, в ушах звон стоял.
Анфиса тихо засмеялась в нос:
— Плакали ваши денежки. Каторга вам будет… — И с холодным хохотом быстро убежала.
Голубое письмо карандашом:
«Прохор, милый мой. Голубчик! Как только исправится дорога, мы уедем. Старик непреклонен, хочет дело подымать, хочет заявить в вашем городе. А я этому не верю, хотя на сережках действительно имя моей бабушки. Старик глазаст, рассмотрел. Как это все ужасно! Но при чем тут ты, я, наше счастье? Вообще…
Милый, не падай духом! Это испытание, посланное богом. Не забывай меня! Я верую, что все наладится. Если не теперь, то после. Всю ночь буду молиться о тебе, о всех нас. Твоя Н.
P. S. В тайгу не уезжай! Жди телеграммы. Упрошу, укланяю. Надеюсь на влияние матери. Н.»
Читали двое. В сущности читал один Прохор, а другой — мешал читать: похихикивал, что-то бормотал, взмахивал дымной пеленой меж желтым светом лампы и голубым письмом.
В голове Прохора ширились лесные шумы, позванивали, журча, таежные ручьи, ныло сердце.