— Что, знакомый, скажешь? — спросил купец. Черкес размашисто, неумело перекрестился на иконы и вдруг упал в ноги Куприянова.
— Мой убил твой матка, твой батька… Моя! — прокричал черкес рыдающим голосом, вскинул брови, сложил руки на груди.
Купец не сразу понял и сердито переспросил его:
— Чего ты бормочешь? Что?
— Моя убил твой родитель… Моя! Нина выронила мельхиоровую сахарницу, и глаза ее округлились.
— Ты?! — вскочил Яков Назарыч и, как большой толстый кот на мышь, выпустил когти. «Подкупили, — подумал он. — Подкупили, мерзавцы».
— Врешь, паршивый черт… Под каторгу себя подводишь, — негромко сказал он, багровея.
— Чего хочешь делай, хозяин,.. Я…
— Где убил? Когда? Какие они из себя? — грузно топал в пол Яков Назарыч, то вскакивал, то садился, распахивал и запахивал полы халата. — Врешь, негодяй, варнак, каторжник проклятый!..
Черкес повернулся на коленях лицом в передний угол и, потрясая рукой перед иконой, гортанно хрипел: