— Почему жалели? Какая причина вашей жалости?
— Так.., вообще.
— Если бы ей угрожала смертельная опасность, могли ли б вы отдать за нее свою жизнь?
— Мог бы, — без колебания ответил Прохор. Ибрагим-Оглы прищелкнул языком, тихонько сказал:
— Молодца Прошка!.. Джигит… Цх!..
— Могли бы вы, защищая честь матери, убить человека?
— Человека вообще — пожалуй, мог бы.., в запальчивости, Анфису — нет.
— Разве я спрашиваю вас про Анфису? — И прокурор, держась за пюпитр, нагнул шею и ткнул медвежиной головой в воздух по направлению к Прохору. — А почему вы не могли бы убить Анфису?
— Я ее… Она мне… Она меня любила, была влюблена в меня… А я ее не любил.
— Она вас любила, вы ее нет… Так? Хорошо-с. Но ведь она была необыкновенной красоты и молодая… — и прокурор моргнул хохлатой бровью на фотографический портрет красавицы Анфисы, лежавший, вместе с ружьями, на столе, возле председателя. — Почему ж вы…