А Парчевский меж тем уже два часа сидит у пристава.
Пили поздний чай. Пристав пыхтел. Разговор сразу перешел на событие. Пристав был в шелковой, вышитой Наденькой, голубой рубашке с пояском и походил на разжиревшего кабатчика. Поставив на ладонь блюдце, он подул на горячий чай.
— Я вам, Владислав Викентьич, доверяю, — сказал он. — Вы — наш. А этот прохиндей Протасов, ого-го! Это штучка, я вам доложу.
— Вполне согласен…
— И ежели, боже упаси, он вскружит голову хозяйке, — а это вполне возможно, — ну, тогда.., сами понимаете… Ни мне, ни вам… Да он меня со свету сживет.
— Не бойтесь, — сказал Парчевский. — Моему дяде кой-что известно про Протасова. Он же якобинец, социалист чистейшей марки.
— Правда, правда, — подхватила Наденька. — Я ж сама видела, как он ночью со сборища выходил…
— Да он ли?
— Он, он, он!.. Что? Меня провести? Фига! Пан Парчевский чуть поморщился от грубой фразы Наденьки.
— Этот самый Протасов давно мною пойман… — И пристав утер мокрое лицо полотенцем с петухами. — Но.., он был под защитой покойного Прохора Петровича.