Дьякон восседает на сутунке, как на троне, и все-таки едва не упирается головою в потолок: он могуч, избушка низкоросла.
— Говори мне — ты, говори мне — ты, — кокетничает голосом начинающая хмелеть дева.
— Сану моему не подобает, извините вторично, — упирая на «о», гудит дьякон. — Окромя того, у меня дьяконица… Обретохом яко козу невелику…
Дева хохочет, припадает щекой к рясе Ферапонта, тот конфузливо отодвигается.
— Ах, простше вторично… Вы чуть-чуть опачкали щечку сажей… Дозвольте… — он смачивает языком ладонь, проводит по девичьей щеке и насухо вытирает сырое место прокоптевшим рукавом. Щека девы покрывается густым слоем копоти. Дьякон готов провалиться сквозь землю, но, скрывая свою неловкость, говорит с хитринкой:
— Вот и побелели, душа моя. Даже совсем чистенькая, как из баньки.
— Ты не Ферапонт… Ты дьякон Ахилла… Лескова читал? Знаешь?
— Лесков? Знаю. Петруха Лесков, как же! Первый пьяница у нас на Урале был.
Она взвизгивает от смеха и норовит обнять необъятную талию дьякона. Тот не сопротивляется, вздыхает: «Охо-хо», — и говорит:
— Греховодница ты, девка.