— Эй вы, к шитику! — И прокричал с подушек, потрясая распущенным зонтом:
— В острог, сукин ты сын, в острог! Есть свидетели!
Забурлила вода, захлюпали натруженные ноги, дальше, призрачней, и все потонуло в мутной синеве. Только слышалось: «Тяни-тяни!» и терпкая, как турецкий перец, ругань.
Прохор долго грустно смотрел туда, где скрылся чертов призрак, потом подошел к потухшему костру. Фарков теплым чаем тщательно промывал подбитый в свалке глаз.
Вдруг в соседнем кусту зашевелилось — приподнялся Ибрагим и посмотрел на солнце.
— Никак проспали?
— Кто проспал-то? — засмеялся Прохор. — Тут целая война была… Неужто не слыхал?
— Чего врешь, — мрачно отозвался черкес. — Какой война?
— Вот так дрых! — крикнул Фарков. — Вишь, даже глаз мне подбить могли… Война и есть. Ведь тебя истоптали было. Кувыркались через тебя.
— Чего врешь! — Ибрагим насупил брови и сердито ворочал белками. — Мертвый я, что ли? — Большая лысина его сияла.