— Я знаю, вы о чем. Ерунда, ха-ха!.. Ерунда! Тот брат сгорел, погиб. Это условно верно, как единица, деленная на нуль, есть бесконечность…
— Условно? — Протасов, робея, глядел в его возбужденные глаза. — Ваш брат заикался, и вы заикаетесь… Это в некотором роде…
— Да, когда пьян или волнуюсь… Наследственно. Дедушка наш алкоголик, отец тоже…
— Вы давно в ссылке?
— Только без экзамена. Я ж говорил вам, что я… Впрочем… Довольно, довольно, милый друг, довольно. — Он вынул из кармана тряпочку и высморкался. — Я.., я.., я слишком много.., страдал. И, поверьте, мне скучно расставаться с вами. Наше село называется — Разбой… Этим все сказано.
Они поцеловались. Волк, звери и зверушки провожали Протасова печальным взглядом.
— Да… — остановился в дверях Протасов. — Дайте мне еще раз взглянуть…
— Что, на Анфису? Нет, нет.
— Почему?
Шапошников, почесывая бока горстями, покачиваясь, залился скрипучим смехом: