— Более или менее подтвердить могу, — ответил Иннокентий Филатыч.
— Я бы вам предложил ваш ответ формулировать более четко, — заметил председатель и негромко рыгнул в платок.
Старик почесал под левым усом, поправил очка, сказал:
— Дело в том, господа, что мне пришлось уехать с места экстренно: сегодня, скажем, пожар, а уж завтра я в кибитке. Может, кой-что и переврано в статье, кой-что и упущено из усмотренья вида. Хозяин же путем рассказать мне не мог. — Старик сделал паузу, его голос трагически дрогнул. — От сильного потрясения он, то есть Прохор Петрович, без малого при смерти.
Последняя фраза сразила собрание. Все замерли на стульях, переглянулись. Старик отер платком глаза. Неловкое молчание. Побалтывали ложечками чай. Думали:
«А вдруг умрет? Плакали тогда денежки.., ищи-свищи».
— Сибирь далеко, проверить трудно, — покашливая, уныло сказал председатель и покрутил узенькую свою черную бородку. — Но что Громов болен, это — факт. Я имею телеграмму.
— И я!
— И я…
Парчевский что-то записывал в книжечку. Председатель, закурив сигару, спросил старика: