— Вы, Василий Васильич, очень легко, даже до смешного наивно желаете распоряжаться моими делами и моими капиталами. Да кто их наживал, позвольте вас, господин прокурор, спросить: вы или я?
— Совершенно верно, вы. Но в этом вам помогали и рабочие. На семьдесят процентов, может быть.
— Ах, так? Ну, тогда, конечно. Прошу. Выпили. Прохор налил еще.
— Действует?
— Действует, — сказал прокурор. — Зуб успокоился. Глаза прокурора слипались, нос навис на губы. Длительная пауза. Прокурор стал слегка подремывать.
— Василий Васильич! Дорогой мой… — голос Прохора весь в зазубринах. Прокурор приоткрыл глаза. — Я имею сильную, весьма сильную заручку в Петербурге. И члены
Государственной думы и даже кой-кто из министров. (Прокурор приоткрыл глаза шире.) Вы не забывайте, что я один из крупнейших капиталистов России. Поэтому, милый мой, давайте лучше жить дружно. Я половину этих рабочих уволю, другая половина останется. На днях придет новая партия в четыреста человек, и чрез неделю у меня будет избыток в рабочей силе. Голодной скотинки на наш век хватит. Но я от своего принципа не отступаю. Я даю народу минимум, беру максимум. И потом — если я уступлю сегодня, то вынужден буду сделать это и завтра, и послезавтра… Ноготок увяз — всей птичке пропасть!
— Да-с! Я вас вполне понимаю, — окончательно проснулся прокурор и выпил пятую стопку коньяку без приглашенья. — Да-с… Но я обязан действовать в контакте с губернатором. И вообще.., и вообще.., такова воля его превосходительства. Что? Он ждет мирного окончания забастовки. Что?
Прохор открыл средний ящик письменного стола.
— Я дам его превосходительству исчерпывающие объяснения. Я уверен, что он меня поймет. А это вот вам, — и Прохор Петрович вручил прокурору запечатанный пятью сургучными печатями пакет.