Эмилия. Быть может, это хорошо, так говорил ты, мы оба должны были созреть сначала для этой высоты страсти.
Анатоль. Да… у нас всегда наготове какое-нибудь утешение этого рода, когда мы любим падшую.
Эмилия. Этот рубин, я совсем откровенна с тобой, означает воспоминание об этом дне…
Анатоль. Так скажи… скажи же…
Эмилия. Ты знаешь уже… Да… Анатоль… воспоминание о том дне… Ах!.. я была дурочка… шестнадцати лет!
Анатоль. А он двадцати — и большой, и брюнет!..
Эмилия (невинно). Не помню уже больше, мой дорогой… Помню только лес, который вокруг шумел, помню весенний день, который улыбался над деревьями… ах, помню солнечный луч, который проникал сквозь кусты и блестел на ковре из желтых цветов —
Анатоль. И ты не проклинаешь дня, который похитил тебя у меня, прежде чем я узнал тебя?
Эмилия. Быть может, он дал мне тебя!.. Нет, Анатоль, как бы там ни было, я не проклинаю того дня и не хочу лгать тебе, что я когда-нибудь проклинала его… Анатоль, что я тебя люблю как никого никогда — и как тебя никогда не любили — ты знаешь это… Но если каждый час, который я когда-нибудь переживала, потерял бы всякое значение от первого твоего поцелуя, — всякий, кого бы я ни встретила, исчезал всегда из моей памяти — могу ли я ради этого забыть минуту, которая сделала меня женщиной?
Анатоль. И ты утверждаешь, что ты меня любишь?