Аниська не верил своим глазам: в калитку, степенно поджимая живот, просовывался сам Осип Васильевич Полякин.
— Здорово ночевали, хозяева. С преддверием господнева праздничка, троицы, — приветствовал прасол, приподнимая над розовой лысиной картуз.
Егор ответил растерянным бормотанием, не зная, как принимать почетного гостя. Но, видимо, не особенно нуждался в этом Осип Васильевич; отдуваясь от жары, заговорил весело и радушно:
— Эх, и славный же дубок попался тебе, Егор Лексеич — прямо лебедь! Шел я к тебе и издали глаз не могу оторвать. Истинный Христос! Такого дуба во всем хуторе нету. Вот сколько ни есть дубов, а такого, поверь, не видывал.
— Дуб хороший, это верно, Осип Васильевич, только у Шарапа лучше. На вагу сильней, — сказал Егор.
Напоминание о Емельке заставило Полякина нахмуриться.
— За вагу мы, Лексеич, не рассуждаем, а за оснастку. Твой дубяка легче, видно по прове[21], а легкость в наших водах первеющее дело… Ты бы мне, паренек, стульчик вынес, — ласково обратился прасол к Аниське.
Аниська, все время ожидавший сурового напоминания о скандале в канцелярии, обрадованно кинулся в хату.
Полякин с притворным умилением поглядел ему вслед.
— Славный сынок у тебя, Лексеич, настоящий моряк. Женить не собираешься?