— Повремени еще, жила срастется, затвердеет, и костыль брошу. Доктор оказал — кость целая, а вот сухую жилу повредила пуля. Там, в больнице, не дают долго залеживаться нашему брату. Вот и выписали…
Вздыхая, Ефросинья рассказала о хуторских новостях.
— А я и забыла. Ведь Карнауховы дуб купили. Егор ватагу собирает.
— Не бреши, Фроська, — вскрикнул Панфил и встал.
— Вот — крест святой, — Ефросинья перекрестилась.
— Вот это дела, — хихикнул Панфил, — тогда я живо смотаюсь к нему.
— Да ты повечеряй хоть с дороги! — вскрикнула Ефросинья, хватая мужа за рукав.
Но Панфил упрямо освободил руку, выхватил у сына костыль, заковылял к воротам.
Только к полуночи пришел он, отшвырнув костыль, придвинулся к лежавшей с широко раскрытыми глазами жене, сообщил, что завтра же едет в заповедник в разведку.
Ефросинья привстала, сидела на кровати, низко свесив голову, будто борясь с дремотой. Скорбно зазвучал в полуночной тишине ее голос: