Стуча костылем, прохромал к столу Панфил, поздоровался за руку сначала с Егором и Аниськой, потом — с остальными.
Дверь хаты не переставала скрипеть. Черный, как угольщик, с нависшими на мрачно поблескивающие глаза лохматыми волосами присел у стола Сазон Голубов. Широкая, заскорузлая от пота и смолы, рубаха вздувалась на нем парусом, такие же широкие, с неровными изорванными штанинами, шаровары сползали до землисто-черных, изрезанных ракушками ступней. Голубоглазый, с кротким веснушчатым лицом, топтался у двери, смущенно теребя картуз, сын убитого Шаровым Ефрема Чеборцова, Максим.
Иван Землянухин, Василий Байдин, Лука Крыльщиков, все, кого знал Аниська, как неугомонных скитальцев по заповедным подам, отдававших прасолам свои силы и удаль, толпились теперь перед его отцом, заявляя о своей готовности работать в новой ватаге.
Напирая на Егора могучей грудью, хрипел Сазон Голубов:
— Егор Лекееич, ничего у меня нету. Одни руки. С тем и заявился к тебе. Хорошие руки, побей бог. Что хочешь ими сделаю, приказывай.
Голубов уже был под хмельком.
Егор строго оглядел ватагу.
— Вот что, ребята, — сказал он. — Уговор у нас такой: не давать пихре ни копейки. Лучше будем драться до последнего, а Шарову не уступим!
— С бою орыбалим. Под перекрестным огнем скрутим, а им, шкуродерам, — ни копейки! — загремели Кобцы.
Егор удовлетворенно улыбнулся, подозвал Аниську и Ваську.