Панфил покачал головой.
— Эх, ребята! Казенкой разве галок стреляют? За это нам всем — тюрьма, а тебя, Анисим, видимо, мало к атаману таскали — не каешься.
Аниська виновато молчал и вдруг кинул весла.
— Меня мало таскали по тюгулевкам, а по вас, наверное, мало тира стреляла? Им, значит, можно нашего брата уничтожать, а нам почему нельзя обороняться?
Панфил не отвечал, склонив голову.
Каюк тихо прибивало к берегу.
— Дядя Панфил, вы же сами недавно говорили, что надо бороться супротив беспорядков, — горячась, продолжал Аниська. — Они гирла поделили на запретное и на законное. Ну и пусть. Если запретное и нужен расплод рыбы — никого туда не пускать. А они что делают? Шарапову да Полякину отписали все гирла? А по нас будут стрелять! Вот приобрели мы дуб, и я за него головой буду стоять. И пускай винтовочка полежит. Пригодится.
Аниська яростно разбивал веслами непокорный бурун. Опустившись на сиденье, бережно, как опасную вещь, Панфил держал на коленях винтовку. Молодцеватое, всегда усмешливое лицо его было темно и неподвижно. Уже линял на востоке синий атлас неба. Затуманенный гребень Займищ все яснее проступал на нем.
Панфил встал, медленно придвинулся к корме. С минуту он держал винтовку так, будто хотел бросить ее в море, смотрел в ворчливые неясные волны, отставив хромую ногу. И вдруг нагнулся, быстро завернул винтовку в Федорину юбку, торопясь, стал засовывать под корму.
— Приедем домой — спрячем ее подальше, — глухо сказал он Аниське. — А отцу пока ничего не говори. Ясно?