Аристархов тяжело вздыхал, острые плечи его вздрагивали. Панфил топтался возле каюка, крутил тонкие колечки усов, шутливо подхихикивал:
— Дают — бери, бьют — беги, а за мою долю хоть полбутылку поставь. Ты, должно быть, и забыл про мою долю?
Аристархов растерянно замигал.
— Не забыл я, Шкорка. Знаю: и ты не богаче меня.
— Вот оно рыбальство, ребята, — сказал Егор. — На казан рыбы и то не поймаешь.
— И не поймаем, ежели будем хлюпаться в болотах, как ощипанные утки, — загудел Илья. — По-моему, хлопцы, довольно нам по без рыбным ерикам скитаться. Заехать раз, крутнуть под самым носом пихрецов и концы в воду.
— Попробуй, крутни с такой справой, — мрачно сказал Панфил. — Ты на таком каюке не только от охраны, от дитя малого не утечешь. Шарапов, вон, на дубе[7] рыбалит и то, ежели б не монета, давно бы поймался.
— Небось, и мы не поймались бы. Как будто не крутили мы. Крутили…
Задумчиво глядя на охваченную разгорающимся сиянием зеркально-гладкую поверхность затона, Егор ответил:
— Крутили, Илюха, верно. Только как? За рыбину несчастную под пули себя подставляли.