— Пихру спрашивай, — просипел Емелька, сплевывая кровавую слюну.
Аниська сильнее сжал пальцы.
— Пусти! — взмолился Емелька, загребая в горсть песок.
Аниська во-время придержал его руку: еще секунда — и Емелька засыпал бы ему глаза песком.
Аниська испытывал неудержимое желание размозжить Емелькину голову. Но в это время двое полицейских, прибежавших из хутора, оттащили его от Шарапова.
— Помни, Шарап! Придет время — расквитаемся не при свидетелях, — задыхаясь, пообещал Аниська.
— Ты тоже не забудь! — скривил изуродованные губы Емелька.
29
«Вот и подрались, побили казаков, а разве казаки виноваты? — думал Аниська на другой день, устало шагая за гробом. — Все равно не вернешь из могилы отца, не сделаешь так, чтобы можно было рыбалить свободно, не чувствовать над собой прасольской кабалы. А казаки как распалились! За что? Почему они вступились за Емельку? Разве не знают они о засаде, о том, что Емелька откупился от Шарова, а пихре отдал на погибель ватагу отца?»
Чтобы заглушить горе, избавиться от новых мучительных мыслей, Аниська стал реже бывать дома, чаще снаряжал дуб и вместе с ватагой выезжал в море. Там он кружил неделями, изредка наведываясь домой и привозя матери вырученные за улов деньги.