Каюки Егора и Ильи Спиридонова лениво уткнулись в причал.
Выкинув кошку[8], Егор спрыгнул на берег.
У сарая, прямо на песке, лежал щуплый мужичонка, сизый весь от рыбьей чешуи, и, жуя размокший окурок, лениво щурил на солнце тусклые, водянистые глаза. Вытертая, похожая на камилавку шапчонка лежала на вихрастом виске боком, придавая худощавому, по-птичьи заостренному лицу шельмоватый ухарский вид. Это был сам владелец огромной волокуши, главарь ватаги крутьков Емелька Шарапов.
— Здорово, сваток, — заискивающе пробасил, подходя к нему, Егор. — Ты нонче забогател, не признаешься. Посчастливило, что ли, шайке твоей?
Шарапов небрежно сплюнул сквозь зубы, прищурил острые, неуловимого цвета глаза.
— Хе… А вы кто такие? — с шутливой строгостью напыжился он. — Не тебе, сват, спрашивать, не мне отвечать… Чай, бригаду мою знаешь — ребята на ходу подметки рвут.
— Вижу, вижу… Уже запродали? — спросил Егор.
— Хе… Мы еще до зари управились. А вы как?
— Что мы… Наше дело теперь маленькое. На казан[9] поймал и ладно. Подрезали нас. Никак не выправимся.
— Хе… Это погано… Тогда ко мне в ватагу жалуйте, сваты, — оживился Шарапов.