С нечеловеческими усилиями выгребается огромная, похожая на требуху неведомого чудовища, мотня[31]. В ней стопудовый груз. Трещит смоленая веревка, обрамляющая край сети.
Старый усатый сом рвет ячею, бодается, как бык, разметывая рыбью мелкоту. Спина его отсвечивает грязной омутной зеленью. Рыбаки встречают сома беззлобной руганью, восхищенными возгласами. У рыбного кургана, тулуп нараспашку, стоит Осип Васильевич. На бурачно-красном лице его лихорадочное возбуждение. Спокойно посасывая цыгарку, краем уха слушает прасола Емелька Шарапов. Он кажется таким маленьким и незаметным в этом людском бушующем водовороте; бессменная шапчонка, съехавшая, как всегда, набок, топорщится клочьями грязной ваты, залатанный на локтях кожушок стоит колом на его узких плечах. Глядя на Емельку, никто не поверил бы, что сумел он купить на «скачке» два добрых участка и казачьими руками гребет рыбу.
Хитро щурясь, следит он за работой ватаги.
— Емельян Константинович, без весу полсотни за тоню? Идет? — заискивающе спрашивает Полякин.
Емелька оборачивается не сразу.
— Хе… За полсотни, так и быть. Только магарыч сейчас же.
Он давится смехом. В ястребиных зрачках его — уступчивость, желание мира.
Прасол доволен, трясет руку крутийского атамана. Забыта недавняя вражда.
Емелька опрокидывает в заиндевевший рот поданный прасолом стакан, выпив, зычно крякает. По очереди подходят ватажники, пьют, наливая из прислоненной к саням баклаги.
Шумит, плещется рыба. Плесканье ее отзывается в душе Осипа Васильевича, как самая приятная музыка.