Праздничные запахи чего-то сдобного, вкусного, смешанные с запахом ладана и елея, умиротворяюще действовали на Федору.
Она робко присела на поданный Неонилой Федоровной стул, боясь сделать лишнее движение и замарать бледно окрашенные полы грязными, обтаявшими башмаками. Сидела, угрюмо горбясь, молчала.
В соседней комнате загудел прасольский благоговейный басок.
— «Во Иордане крещахуся тебе-е, господи…» — пел Осип Васильевич.
Вышел он с газетой в руках, добродушно и сыто отдуваясь.
— Заявилась, Васильевна? Вот и хорошо. Нюточка, угости-ка ее свяченой водицей да кутьицей.
— Спасибочка, Осип Васильевич, — привстала Федора. — По какому долу звали-то?
— Вот по этому самому. А ты от праздничного угощения не отказывайся. Подсаживайся, — пригласил прасол.
Федора сняла с головы шаль, нерешительно подсела к столу. Неонила Федоровна поставила перед ней чашку с освященной водой, миску с золотистой пшеничной кутьей, маковыми, плавающими в медовой сыте пампушками.
— Кушай, болезная. Не совестись.