Аниська болезненно усмехнулся, махнул рукой. Усмешка собрала вокруг усталых, но попрежнему ясных, сурово блестевших глаз густые морщины, резче обозначив костлявую впалость щек.
— Самолично ушел с каторги или как? — допытывался Прийма.
— Освободили законно. Сейчас же после февральской революции. Политиков всех освободили, и я промежду них тоже, был вроде как политик.
Прийма облегченно вздохнул.
— Да-а… заявился ты, хлопче, во-время. Матерь обрадуешь.
Аниська встрепенулся.
— Жива мать? Скажи скорее, дядя Федор!
— О-о… Така бидова, що молодыцям завидно. Робе зараз у прасола на засольне.
— Ну, а как дела в хуторе? Власть-то сменилась, дядя Прийма? Где Шаров, Полякин? Живы-здоровы?..
— Поляка жиреет да богу молится. По хуторам все, как было, только на власть мы богаче стали. Две власти у нас зараз — атаманская и гражданская, комитеты у нас по селам и хуторам, а кое-где в станицах одни еще атаманы сидят. — Прийма добавил весело: — И Шарап живой. На твоем дубе ловит красную. Зараз у него три дуба.