— Ну-ка, хлопче, скидай свои лохмотья и зараз же переодевайся. Не хочу я, шоб рыбалка вертался до дому в арестантской одежде.
Аниська был смущен, растроган и не посмел противиться.
Прийма стянул с него рваный бушлат.
Аниська покорно переоделся в крепкую чистую рубаху и штаны.
— Це ще не все, — продолжал Прийма. — Катря, дай-ка сюда кошелек.
Катря порылась в окованном медными прутами сундуке, достала кожаную сумку.
Прийма вытащил из нее пачку смятых керенок, сунул Аниське в руку.
— Держи. Хотя и поганые гроши, а на разжиток буде. И не торбуйся, хлопче. Бери!
Прийма схватил Аниську за локоть, потянул к морю. Под каменистым обрывом покачивался дуб, готовый к отплытию. Вокруг него суетились люди, укладывая снасти. На корме лежали деревянные баклаги с самогоном, мешки с пшеном, хлебом и сахаром. Под брезентовым навесом, лениво щуря насмешливые глаза, лежал багроволицый парень и держал на животе поблескивающую черным лаком гармонь. Аниська влез в дуб. Кто-то незнакомый подал ему полную кружку самогону. Отказываться было неловко; да и противоречило старому рыбацкому обычаю. Аниська выпил без передышки к закачался. Ему показалось, что он хлебнул кипящей смолы. На корме весело залилась гармонь, гребцы ударили веслами.
В полдень дуб подходил к хутору.