Возвращаясь в совет, он заглянул в черный провал зарешеченного окна кордегардии. В лицо пахнуло тяжелым запахом от вспотевших, сбившихся в тесной каморке людей. Кто-то болезненно и жалобно стонал, ворочаясь на полу.
К ржавым прутьям решетки приникло бледное лицо Семенцова. Аниська не узнал его: так оно изменилось и не было похожим на всегда насмешливое лицо прасольского посредника.
— Кто это? За ради Христа — воды! — прохрипел из окна знакомый голос.
И в тот же миг вся камера зашевелилась, застонала, всхлипывая и кашляя:
— Пить… ни-и-ить!
Аниська бросился к Ерофею Петухову, охранявшему заложников. Тот ухмыльнулся жестоко, равнодушно.
Не раздумывая, Аниська живо сбегал в хату, принес полное ведро степлившейся воды.
Трясущиеся руки жадно потянулись через решетку, Аниська просунул ведро в дверь и услышал, как набросились на воду избитые, измученные жаждой люди, как, задыхаясь, пили ее поспешными лошадиными глотками.
— Это ты, Анисим? Сволочуга ты… Изверг… Креста на тебе нету, — услышал Аниська задыхающийся голос Семенцова. — Долго ты еще будешь меня мучить?
Аниська опять подумал о том, как Семенцов обманул отца, и, сделав над собой усилие, отошел от окна.