Занималась заря, пламенная и мглистая. Начинался день, суливший новые грозные события. Аниська решил забежать к Федору Прийме навестить Липу.
Еще вчерашней ночью, сидя у раскрытого окна, под соловьиные высвисты и далекий шум моря они обсуждали свою совместную жизнь. И как всяким людям, вступившим на дальнюю дорогу супружества, будущее казалось им светлым и заманчивым. Было решено уехать в рыбацкое село Кагальник, к родственнику Карнауховых, там купить хату и приняться за хозяйство. Правда, хозяйство это мало отличалось от хозяйства предков, но все же оно казалось единственно возможным и обещавшим счастье. Мятежные события сломали все замыслы. Об устройстве жизни теперь нечего было и думать.
Всю ночь Липа не могла сомкнуть глаз. Ей мерещились окровавленные лица казаков, в ушах звучали выстрелы, дикие крики.
Иногда чудилось, что у окна кто-то ходит крадучись, и сердце ее сжималось от страха. Она не переставала ожидать прихода бывшего мужа. Ей казалось, что он уже приехал из Рогожкино и бродит по хутору, ищет ее, чтобы, избив, отвезти обратно в свою семью. От этой мысли она обливалась холодным потом. Каждую минуту испуганно вскакивала с постели и подбегала к окну. Короткое успокоение и ощущение счастья, охватившее ее в ночь бегства из Рогожкино, покинули ее.
Приход Аниськи на короткое время успокоил Липу, но озабоченно сдвинутые брови и невеселый взгляд его тотчас же наполнили предчувствием новой беды.
Пробормотав что-то несвязное, Аниська, не раздеваясь, лег на кровать и тотчас же заснул. Бледный отблеск зари, проникавший в маленькое окно, тускло окрашивал каморку, висевшие на стенах, дешевые, изображавшие войну олеографии, венки из полевых бессмертников.
Лицо Аниськи, серое, с темными впадинами на обросших колючей щетиной щеках, выражало смертельную усталости. По-ребячьи припухлые губы были плотно стиснуты; черноватая сухая корка запеклась на них, как после горячечного жара. Рубаха его была разорвана, на обнаженной мускулистой груди виднелись кровавые рубцы.
Липа с тоскливой жалостью смотрела на Аниську, перебирая его влажный от пота чуб, гладя колючие щеки.
Материнская нежность владела ее сердцем. Она вспоминала ранние дни девичества, первые гульбища в летние быстролетные ночи, неуклюжую робость и первые грубоватые Аниськины ласки. Помнится — ночи пахли полынью и мятой… Время бежало незаметно, и всегда внезапно разгоравшийся рассвет заставал Липу на пути к дому, где медленно умирал чахоточный отец. Близкая смерть отца казалась тогда нестрашной. Ощущение радости первой любви пересиливало ее, и Липа с нетерпением ждала следующей ночи…
Теперь все невзгоды воспринимались по-иному. Она страшилась всего, что мешало ей связать свою судьбу с Аниськой…