— Мамаша, я прятаться не намерен, — высокомерно поднял голову Гриша.
Дверь в сени распахнулась, и в горницу вошел Андрей Дмитрич Семенцов. У всех сразу отлегло от сердца. Прасол заулыбался навстречу гостю.
— Проходи, Андрюша, садись. Мы думали, — кто чужой.
— Свои, свои, — бормотал Семенцов. — Я по сурьезному делу.
Не снимая лоснившегося от смолы ватника, он сел на подставленный табурет, завертел в руках смушковый треух. Только самый внимательный взгляд мог отметить в наружности Семенцова следы тяжелых переживаний. Все еще крутые плечи его заметно сутулились; в мелких колечках волос, по-прежнему густых и курчавых, как шерсть только что появившегося на свет ягненка, проступала седина. Маленькие карие глаза смотрели озабоченно. На правом виске розовел неглубокий шрам, след чьего-то ловкого удара в рыбацком мятеже.
— Вы ничего не слыхали? — спросил Семенцов.
— Бог миловал… Говори — что, Андрюша? — забеспокоился Осип Васильевич.
Леденцов смотрел на прасольского приказчика с пренебрежением.
Андрей Дмитрич почесал в курчавом затылке, сказал:
— Возвернулся в хутор Анисим Карнаухов… Приехал нынче из города с Чекусовым. Только и всего.