В помещении совета и в сходской остались разбросанные на полу винтовочные гильзы, клочки измятых газет. На стене висел серый бумажный лист с криво выведенными буквами:
«Мы еще придем! Смерть немецким варварам и белым гадам! Да здравствует советская власть и свобода по всей земле!»
У промыслового причала грудилась негустая возбужденная толпа. В ней мелькали платки женщин, прибежавших проводить мужей в новый неизвестный путь. Между взрослыми шныряли дети, хватаясь за юбки матерей, испуганно смотрели на отцов.
Ефросинья Шкоркина старалась поймать в толпе Панфила, цепляясь за его ватник худыми, жилистыми руками, всхлипывала. Панфил отталкивал жену, опираясь на костыль и поправляя за плечом винтовку, грубовато покрикивал:
— Ну-ну, не хлюпай. Никто тебя тут не тронет, кому ты нужна? Мы скоро вернемся.
— Говорила тебе, окаянному, не садись на атаманово место, так не послушался, — продолжала хныкать Ефросинья. — Куда тебя понесет, чертяка, с хромой ногой?
Тут Панфил так посмотрел на жену, что она сразу смолкла.
— Ты гляди! — пригрозил он и крепко прижал к себе сына.
— Папаня, и я с тобой пойду, — потирая грязным кулачком глаза, просил Котька.
— Ну, ты еще! — недовольно пробормотал Панфил и, опусти в сына на землю, кинулся к дубам.