— Чего так? — Шарапов с добродушной хитрецой подмигивал. — Кажись, не чужие, а суседи, вместе когда-то чарку пополам делили.
— Делили! Верно, — гудел, отворачиваясь от Емельки, Егор.
Шарапов слюнявил самокрутку, бережно сворачивал грязными проворными пальцами расшитый стеклярусом кисет, продолжал:
— Погляжу я на тебя и диву даюсь. Гордющий ты человек. Попался пихре на кукан и помалкиваешь, зарылся, как рак на дно. А чего? Чи не ватага у меня? С такой ватагой золотых рыбок ловить, а ты брезгуешь, слоняешься по куткам, как бирюк. А под лежачий камень вода не подтечет. Илюха Спиридонов, вон, надумал уже, пристал в компанию, а ты чего? Какой еще ждешь святости?
Егор отмахивался:
— Обойдусь покуда что. А в твою ватагу не пойду.
Шарапов ехидно оскаливался:
— Хе… Мабуть, свою ватагу сколачиваешь? Под Андрея Семенца мылишься? Дуй, сваток, дело доброе.
И уходил, уминая сапогами прибрежный ракушечный песок.
Снова оставался Егор одни со своими сомнениями, обидой и гордостью.