Эта мысль все более властно овладевала сознанием Аниськи.
15
В один из праздничных дней Аниська, наконец, решил пойти к Семенцову.
Тесный, в зарослях болиголова и полыни, проулок и — вот скромная, подрисованная у карнизов охрой, хата Семенцовых.
Во дворе — старая однобокая арба, выгнутые дутой слеги, на них — развешанный, осыпанный свежими рыбьими чешуйками бредень. Все такое, как у самых захирелых рыбалок — та же убогость, бедность и запустенье. Глядя на жалкий бредень, на прорванные вентеря, небрежно сваленные в углу двора, на трехколесную арбу, кто сказал бы, что Андрей Семенцов — один из главнейших пружин в прасольских делах? Лишь немногие, в том числе и Аниська, знали — в своем дворе умел Семенцов прятать огромные — в полтысячи пудов — уловы, давать приют не одному главарю рыбацкой ватаги.
Еще идя по проулку, Аниська услыхал приглушенную игру на гармони и пьяные голоса, тянувшие песню. У калитки он остановился в нерешительности. Отчаянный залихватский тенор, прерываемый бойкой речью Андрея, доносился из хаты. Лохматая лошаденка, запряженная в тяжелые безрессорные дроги, как бы прислушиваясь к звукам гульбы и поводя ушами, жевала у сарая зеленый, очевидно, скошенный по дороге овес.
Аниська заколебался и хотел было повернуть обратно, но в это время дверь хаты распахнулась, и на пороге встала приземистая фигура хозяина.
Потное, раскрасневшееся лицо его сияло возбуждением, острые глаза смотрели весело, пытливо, радушно.
— Ох-хо-хо! Братцы мои, — весело заговорил Семенцов. — Еще один рыбалка навалился! Забредай, Анисим.
Шальной рев гармони, удары чьих-то тяжелых каблуков о пол вырвались из хаты, заглушили приметливый голос хозяина.