Хиггинс. Я вовсе не говорил, что вы мне нужны.
Элиза. Ах, вот как? В таком случае о чем вообще разговор?
Хиггинс. О вас, а не обо мне. Если вы вернетесь на Уимпол-стрит, я буду обращаться с вами так же, как обращался до сих пор. Я не могу изменить свой характер и не желаю менять свое поведение. Я веду себя точно так же, как полковник Пикеринг.
Элиза. Неправда. Полковник Пикеринг с цветочницей обращается как с герцогиней.
Хиггинс. А я с герцогиней обращаюсь как с цветочницей.
Элиза. Понимаю. (Спокойно отворачивается от него и садится на тахту, лицом к окнам.) Со всеми одинаково.
Хиггинс. Вот именно.
Элиза. Как мой отец.
Хиггинс(с улыбкой, немного смягчившись). Я не вполне согласен с этим сравнением, Элиза, но все же признаю, что ваш отец далек от снобизма и легко свыкается с любым положением, в которое его может поставить его прихотливая судьба. (Серьезно.) Секрет, Элиза, не в уменье держать себя хорошо или плохо или вообще как бы то ни было, а в уменье держать себя со всеми одинаково. Короче говоря, поступать так, будто ты на небе, где нет пассажиров третьего класса и все бессмертные души равны между собой.
Элиза. Аминь. Вы прирожденный проповедник.