Хиггинс(соскакивает с рояля, ему явно не сидится). А черт его знает что! Вероятно, все дело в том, что женщина хочет жить своей жизнью, а мужчина — своей; и каждый старается свести другого с правильного пути. Один тянет на север, другой на юг; а в результате обоим приходится сворачивать на восток, хотя оба не переносят восточного ветра. (Садится на скамью у рояля.) Вот почему я твердо решил остаться холостяком и едва ли переменю когда-нибудь свое решение.
Пикеринг(встает, подходит к нему и говорит серьезным тоном). Бросьте, Хиггинс! Вы отлично знаете, о чем я говорю. Если я приму участие в этой затее, я буду чувствовать себя ответственным за девушку. И я надеюсь — это само собой разумеется, — никаких попыток злоупотребить ее положением…
Хиггинс. Что-о? Вы вот о чем! Ну, это будет свято, могу вас уверить. (Встает, чтобы объяснить свою мысль.) Поймите, ведь она же будет моей ученицей; а научить человека чему-нибудь можно только тогда, когда личность учащегося священна. Я не один десяток американских миллионерш обучил искусству правильно говорить по-английски, а это самые красивые женщины на свете. Тут у меня крепкая закалка. На уроке я чувствую себя так, как будто передо мной не женщина, а кусок дерева; или как будто я сам — не мужчина, а кусок дерева. Это…
Миссис Пирс приотворяет дверь. В руках у нее шляпа Элизы.
Пикеринг возвращается к камину и усаживается в кресло.
Хиггинс(живо). Ну как, миссис Пирс, все в порядке?
Миссис Пирс(в дверях). Если вы разрешите, мистер Хиггинс, я хотела бы сказать вам два слова…
Хиггинс. Конечно, пожалуйста. Входите.
Миссис Пирс входит в комнату.
Вы это не сжигайте, миссис Пирс. Я хочу сохранить это как раритет. (Берет у нее шляпу.)