— Здесь происходило безобразие, которое пытаются изобразить писатели многих наций. С того вон края выходили на арену гладиаторы. Вон там была расположена ложа императора. Девяносто тысяч глоток вопили «добей его!» или требовали пощады какому-нибудь германцу или галлу. От одного движения пальца потерявшего человеческий облик кретина-императора зависела жизнь человека, а то и целой толпы людей.
— Как это от движения пальца? — спросил Фан Юй-тан.
— Вот так, — воскликнул Тони, движением коротенькой руки пытаясь изобразить то, что происходило в императорской ложе две тысячи лет назад.
Под конец прогулки они взобрались на холм, с которого открывался вид на Рим. Генерал взглядом отыскал в море грязных крыш золотую махину купола святого Петра.
— А мы могли бы побывать в Ватикане? — спросил он, смеясь. — Когда-то я был католиком.
— Нет ничего проще, — ответил Тони.
Фан Юй-тан водрузил шляпу на свою большую крутолобую голову, покрытую коротко остриженной щетиной волос, и направился в гостиницу, чтобы переодеться к визиту в Ватикан. Но вдруг по дороге генерал потребовал, чтобы Тони свёл его на Виа дельи Орсини. Эта «виа» оказалась тёмным узким проулком с невзрачными серыми домами в три этажа. Среди этих домов Фану понадобилось отыскать мало чем отличающийся от них палаццо Педиконе. Остановившись перед его мрачным фасадом, Фан Юй-тан полушопотом проговорил:
— Второго марта тысяча восемьсот семьдесят шестого года здесь родилось дитя, наречённое Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли… Блаженно чрево, носившее тебя!
Китаец сощурил маленькие глазки и с недоверчивой улыбкой ещё раз оглядел мрачное здание.
— Так рассеиваются вредные иллюзии, — сказал он.