— Но ведь залогом успеха нашего обожаемого фюрера была именно наша преданность его делу ещё в те времена.
— В те времена, в те времена!.. Нас больше интересует ваша преданность в эти времена. А тут-то вы и провалились.
Бледный узкий лоб советника покрылся испариной.
— Господин группенфюрер!.. — Дрожащие губы советника не могли справиться со словами оправдания. Он бессильно умолк.
С неторопливостью удава, уверенного в том, что кролик — его, Кроне проговорил:
— Я все доложу господину рейхсмаршалу. — И ещё раз подчеркнул: — Все!
Опиц с трудом поднялся на подгибающихся ногах.
— Я полностью сознаю свою вину. Я действительно должен был своими руками задушить Тельмана… Хайль Гитлер!
— Я вам никогда этого не говорил, — поспешно ответил Кроне. — У вас есть инструкция. В ней сказано, что вы должны делать.
Опиц смотрел на Кроне испуганно вытаращенными глазами. В них уже не было никаких следов мысли, только страх растерянного животного. Он не помнил ни того, как выбрался из кабинета Кроне, ни того, как очутился в своей квартире при ганноверской тюрьме. Все, что осталось в его воспалённом мозгу, — ненависть к Тельману, во сто крат более страшная, чем прежде. Кроне мог быть теперь уверен: если Тельман и не будет попросту убит, то режим, который создаст ему советник, доканает его не хуже пули.