После неудачной попытки выскочить из окружения в сторону американцев и Кребс пустил себе пулю в лоб, предоставив начальнику берлинского гарнизона генералу Вейдлингу расхлёбывать кровавую кашу. Шверер уже плохо помнит, что происходило в последние минуты в бункере Гитлера. Отчётливее всего у него в памяти удержалась бурная сцена между Борманом и генералом Бургдорфом. Шверер стал её свидетелем случайно, явившись к Кребсу за последними приказаниями насчёт оперативных документов. На простых дубовых скамьях вокруг стола, липкого от пролитого вина, сидели Борман, Кребс и Бургдорф.
Бургдорф, потрясая кулаком перед широкой физиономией Бормана, истерически кричал:
— Я ставил себе целью объединение партии с армией! Ради этого я пожертвовал симпатиями своих друзей, я ушёл сюда, к вам, которых презирали все офицеры…
— Презирали? — глухо проговорил Борман.
— Презирали и ненавидели.
— Кто? — стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули стаканы, крикнул Борман.
— Дурак, — грубо ответил Бургдорф, — теперь тебе это всё равно!..
— Я тебя спрашиваю: кто?
— Пойди к чорту, дурак! — повторил Бургдорф, отмахиваясь от Кребса, пытавшегося его успокоить. — Не мешай мне, Ганс!.. Я вижу, что был идиотом. Презрение товарищей, выпавшее на мою долю, было справедливо: вы кретины и преступники. Да, да, все: от Гитлера до тебя самого… — Бургдорф с трудом переводил дыхание и, сжав кулаки, смотрел прямо в глаза Борману. — Но теперь-то я скажу хоть тебе, чего вы все стоите: дермо, собачье дермо! Ради чего мы послали на смерть миллионы немцев, ради чего мы умертвили цвет нашего народа? Ради достоинства и величия Германии? Врёшь! Все это совершено ради вас, и только вас одних. Вы весело жили, лапали баб, хапали имения, копили богатства, обманывая и угнетая народ. Немецкие идеалы, немецкую нравственность, веру и душу немцев вы втоптали в грязь.
— Но ты тоже не оставался в стороне от этого, — с усмешкой перебил Борман.