— Вы правы… — сказала она дрогнувшим голосом. По-видимому, она колебалась, не решаясь задать какой-то вопрос, вертевшийся на языке. Она, отвернулась и несколько минут смотрела в сторону. Потом решительно и, глядя прямо в глаза Кручинину, спросила: — Что может спасти Вадима?
— Одно, — сказал он. — Доказательство того, что в ту ночь он не мог быть в институте.
— Только это?
— Да.
Она снова отвернулась, и по её движению, как ни старалась Фаншетта его скрыть, я понял, что она прижала к губам платок. Когда она опять повернулась к нам, её красивые, сочные губы слегка вздрагивали.
— Могу ли я быть с вами совершенно откровенной? — негромко спросила она.
— Должны… — сказал Кручинин решительно, но с той подкупающей мягкостью, которой умел развязывать языки самым неподатливым людям. — Только при этом условии нам и стоит говорить.
— Вы понимаете: я замужем… Я не знаю, что делать. Вадим мне очень дорог… да, очень дорог. Сначала это было простое увлечение. Я думала, что это… так, роман. Но теперь я, кажется, должна для самой себя решить вопрос: то или другое?
— Да, такие вопросы нужно решать, как подсказывает сердце.
— Если бы я была уверена в том, что тут нет… чего-то нечестного: бросить мужа в такое время…