– Вотъ какъ! Я ничего не знаю? – перебила Катерина; – какъ бы не такъ! Теперь я могу сказать; все равно, они сейчасъ выйдутъ. Гансъ воротился изъ полка.
– Долговязый Гансъ? Гансъ Шлагтодтъ? Сорви голова? – кричали всѣ вмѣстѣ. – Быть не можетъ! Когда? Гдѣ-жъ онъ скрывался до сихъ поръ?
– Оставьте меня! говорю вамъ, – кричала Катерина, – вы изорвете мнѣ платье. Онъ пришелъ вчера вечеромъ, когда староста ужъ распустилъ всѣхъ съ работы, и немногихъ засталъ въ шинкѣ, только брата, да еще кое-кого. Они тотчасъ же порѣшили, что Гансъ будетъ сборщикомъ сегодня, и онъ хочетъ устроить какую-то штуку, а какую, не знаю. Да вотъ и они!
Музыканты спустились съ крыльца и играли раздирающій уши маршъ. Сзади ихъ, въ растворенныхъ дверяхъ, показались три странныя фигуры.
Одна изъ нихъ была одѣта въ сѣрое платье, стянутое широкимъ поясомъ. На головѣ былъ сѣрый парикъ изъ козьей шерсти, а всклокоченная борода изъ такой же шерсти падала на грудь. Фигура эта должна была изображать домоваго, но еще лучше могла бы представлять польскаго жида; другая личность, по правую сторону, была одѣта точно также, только парикъ и борода были изъ стружекъ, что, вмѣстѣ съ топоромъ за поясомъ, означало дровосѣка или угольщика.
Среди этихъ двухъ фигуръ выступала третья, съ огромнымъ чепцомъ на головѣ и въ коротенькой женской на плечахъ накидкѣ, какія носятъ въ той стране. Кроме того, на этой фигуре была надета женская юбка или скорее нѣсколько юбокъ: повидимому пришлось ихъ сшить двѣ или три вмѣстѣ, чтобы прикрыть необыкновенно длинныя ноги. Эта фигура была гораздо выше своихъ товарищей, хотя и они были рослые парни; ея громадный ростъ еще увеличивался отъ женскаго платья и производилъ до крайности смѣшное впечатлѣніе.
Не удивительно, что маленькія деревенскія дети съ воемъ побѣжали прочь, а тѣ, которыя были побольше, закричали, какъ сумасшедшіе. Собаки Клауса стали рваться изъ своей упряжи, стараясь схватить чудовище и яростно лая, между тѣмъ какъ самъ Клаусъ сердито ворчалъ на нихъ. Стая гусей съ громкимъ крикомъ поднялась и опустилась на ручей, протекавшій по другую сторону деревенской улицы; дѣвушки завизжали, парни, шедшіе за «сборщиками», загикали, музыканты заиграли на трубахъ и флейтахъ – произошелъ такой адскій шумъ, что все жители сосѣднихъ домовъ побѣжали къ дверямъ и окнамъ, чтобъ посмотреть на проходившую процессію.
Она потянулась по деревенской улицѣ; но не смотря на старанія каждаго изъ парней привлечь на себя вниманіе крикомъ, гикомъ и размахиванімъ шапки, не смотря на смѣшные прыжки человѣка съ козлиной бородой и важную осанку его товарища съ бородой изъ стружекъ, – всеобщій интересъ сосредоточивался на великане въ женскомъ платьѣ; и надо отдать ему справедливость, онъ отлично исполнялъ свою роль. То шелъ онъ маленькими шажками, какъ деревенская дѣвушка, которой не хочется запачкать своихъ праздничныхъ башмаковъ на грязной дорогѣ, то выступалъ гордо, обмахиваясь вѣеромъ и жеманясь, какъ городская дама, посылая направо и налѣво нѣжные поцѣлуи дѣвушкамъ, то вдругъ принималъ степенный видъ, будто шелъ въ церковь, а когда на пути попадалась канавка, онъ жеманно большимъ и указательнымъ пальцами приподнималъ платье спереди и показывалъ длинныя ноги, одѣтыя въ солдатскія панталоны.
– Все тотъ-же! – сказалъ, стоя передъ дверью и засунувъ, по обыкновенію, руки въ карманы, булочникъ Гейнцъ своему сосѣду купцу Вейземейеру, котораго шумъ тоже привлекъ изъ-за прилавка.
– Да, все тотъ-же, – отвѣчалъ г-нъ Вейземейеръ, маленькій, худенькій человѣкъ, – все тотъ-же весельчакъ, тотъ-же весельчакъ!