– Я не могу, батюшка, я не могу, – тихо проговорила бѣдняжка.
– Не можешь? – прогремѣлъ отецъ, напускное спокойствіе котораго совершенно истощила патетическая рѣчь. – Не можешь? Безразсудное дитя! Ты должна, говорю я тебѣ, должна, или я тебѣ покажу, что значитъ отцовская власть! Если бы твоя покойная мать это слышала, то она перевернулась бы въ могилѣ!
– Боже мой! Боже мой! – рыдала дѣвушка и ломала въ отчаяніи руки.
– Я знаю, что у тебя на умѣ! Я не хочу переносить непослушанія единственной дочери и лечь въ могилу съ горестію на сердцѣ! Я не потерплю, чтобы позоръ обрушился на мой честный домъ!
Старикъ, видя себя обманутымъ въ надеждѣ, что всегда сговорчивая Грета скажетъ „да,“ въ последнюю минуту вышелъ изъ себя и чуть было не прибилъ Грету, въ присутетвіи ея будущего жениха.
Г. Кернеръ сделалъ мину, въ которой можно было прочесть болѣе гнѣва и злобы, чѣмь стыда и раскаянія.
Грета все стояла у двери вся въ слезахъ, и была такъ взволнована, что едва могла держаться на ногахъ. Вдругъ дверь отворилась, и служанка Христина закричала:
– Боже мойі Боже мой! Разве вы не знаете: Гансъ убилъ наповалъ бѣлую лошадь булочника и ему самому перерѣзалъ горло!
Грета вскрикнула, хотѣла выбѣжать изъ комнаты, но пошатнулась на порогѣ и упала безъ чувствъ на руки Христины.
Агрономъ Кернеръ все еще не считалъ за нужное ретироваться, пока самъ старикъ, видя, что Грета начала приходить въ себя, не положилъ конца этой сценѣ, и не услалъ счастливаго жениха, прося его разузнать подробности страшной исторіи и принести ему немедленно извѣстіе оттуда.