– Бѣдное животное! – раздавалось изъ устъ каждаго; о Гансѣ никто не подумалъ; всѣ только попрекали его, что онъ могъ такъ изувѣчить несчастную лошадь.
– Лучше помогите мнѣ поднять на ноги Бѣлаго, – сказалъ Гансъ.
Никто не шевелился, только Анна, которая тоже прибѣжала туда и принесла ушатъ воды изъ сосѣдняго колодца, начала обливать водою голову лошади. Она при этомъ все продолжала плакать, но на Ганса не взглянула ни разу.
– Ахъ, ты живодеръ, разбойникъ! – раздался, внезапно, охриплый отъ ярости голосъ.
Булочникъ уже давно сидѣлъ въ шинкѣ и запивалъ досаду, возбужденную въ немъ споромъ съ женщинами. Онъ сейчасъ только узналъ, что случилось и прибежалъ безъ шапки, весь въ мукѣ, но только на этотъ разъ онъ не держалъ рукъ въ кармаиахъ, а поднималъ кулаки къ самому носу Ганса, осыпая его ругательствами, между которыми съ особенною любовью повторялъ слово: «живодеръ».
– Я самъ весь исцарапанъ, – сказалъ Гансъ.
Это было правда. Платье на немъ было изодрано, руки въ крови, пылающее лицо все забрызгано грязью.
Онъ всякому разумному человеку долженъ былъ внушить состраданіе; но такого человѣка не нашлось въ толпѣ, за исключеніемъ, можетъ быть, Анны, голосъ которой, во всякомъ случаѣ, не имѣлъ бы вѣсу, если бы даже она (чего она не сдѣлала) и возвысила его въ пользу Ганса.
– И по дѣломъ тебе, Шлагтодтъ, сорви-голова! – закричалъ булочникъ и поднесъ опять кулаки къ носу Ганса.
– Если я сорви-голова, то берегитесь! – сказалъ Гансъ. – Вы сами заварили кашу, сами и расхлебывайте ее!