Этотъ сонъ внушалъ ему тѣмъ большій страхъ, что теперь онъ зналъ положительно, что старикъ былъ замѣшанъ въ браконьерство, которое, по словамъ лѣсничаго Бостельмана, съ каждымъ днемъ принимало все большіе и большіе размѣры. Гансъ былъ увѣренъ, что старикъ отправлялся по ночамъ съ своей телѣжкой на мѣста, заранѣе указанный браконьерами, нагружалъ телѣжку дичью и доставлялъ ее барышникамъ, скрывающимся Богъ Вѣсть гдѣ, по сосѣднимъ деревнямъ и мѣстечкамъ.
Дѣло можно было вести тѣмъ болѣе безопасно, что три или четыре сосѣднія деревни примыкали къ лѣсу, и въ одной изъ нихъ всегда можно было укрыться отъ преслѣдованій полиціи и лѣсничихъ.
Гансъ теперь зналъ, кто крадетъ дичь въ лѣсу. Онъ нѣсколько разъ видѣлъ, какъ Репке и Клаусъ, встрѣчаясь гдѣ-нибудь въ такомъ мѣстѣ, гдѣ они думали, что ихъ никто не видитъ, перешептывались между собою, – а чуть только кто-нибудь подходилъ къ нимъ, дѣлали видъ, что не знаютъ другъ друга. Богачъ Репке браконьеръ,- это немыслимо! Но находились же и такіе люди, которые утверждали, что Репке прежде обгладываетъ кости, а потомъ уже ихъ отсылаетъ на мельницу!
Всегда суровый и молчаливый, Репке былъ съ Гансомъ ласковъ и привѣтливъ, и тотъ думалъ, что это происходитъ оттого, что у хозяина не совсѣмъ чиста совесть. Гансъ же, имѣя чистую совесть, былъ молчаливъ и рѣзокъ со всѣми безъ исключенія.
Да, Гансъ имѣлъ чистую совесть. Онъ не былъ браконьеромъ и не хотѣлъ сделаться имъ, хотя теперь это было бы ему очень легко. Онъ поклялся Гретѣ, что ей не придется никогда краснѣть за него, и онъ сдержитъ данное ей слово, хотя она и измѣнила ему, и растерзала его сердце. Но зачѣмъ ему говорить всѣмъ о томъ, что онъ нашелъ ружье отца? Что кому за дѣло? Когда онъ поклялся, что не знаетъ, где находится ружье, онъ этого дѣйствительно не зналъ; а теперь, когда оно нашлось, никто и не спрашиваетъ его. Развѣ онъ былъ обязанъ идти и всѣмъ сообщать о находкѣ? Это было бы глупо! Да и кто повѣритъ ему, что онъ и прежде не зналъ мѣста, гдѣ было спрятано ружье, тогда какъ знаетъ его теперь? Пусть ихъ поищутъ!
Дома, рано или поздно, ружье бы нашли, да и крысы могли бы изгрызть его кожаный чахолъ; а тамъ на вершине горы, въ лѣсу, въ дуплистой соснѣ, его не станутъ искать, да и крысы тамъ не водятся. А если ему станетъ слишкомъ тяжело на сердцѣ, онъ взберется туда, на гору, и выстрѣлъ звучно раздастся въ Ландграфскомъ ущельи! И ляжетъ между соснами Гансъ, вытянувшись во весь ростъ, недостанетъ лишь кусочка черепа, а остальнымъ пусть полакомятся лисицы!
Мысль застрѣлить Кернера не приходила ему болѣе въ голову, а если и приходила, то онъ сейчасъ же прогонялъ ее отъ себя, повторяя нѣсколько разъ «Отче нашъ.»
– Это грѣхъ и глупость! – говорилъ Гансъ. – Если бы онъ первый напалъ на меня, тогда другое дѣло; но выстрѣлить въ него изъ-за угла, чтобы онъ упалъ ничкомъ, вытянувшись во весь ростъ, прямо на свое толстое глупое лицо!… Фи, Гансъ! ты этого не сдѣлаешь! Выбей эту дурную мысль изъ головы. Покончить съ собой, – это другое дѣло! Это тоже смертный грѣхъ, говоритъ пасторъ. Да развѣ онъ знаетъ, что у меня на сердцѣ? Вѣдь онъ не сидѣлъ въ моей кожѣ!
Гансъ въ прошлое воскресенье, въ первый разъ съ тѣхъ поръ, какъ воротился, пошелъ въ церковь, чтобы своими ушами слышать оглашеніе о предстоящемъ бракѣ Греты и Якова Кернера. Греты не было въ церкви, и хорошо что не было: Гансъ не выдержалъ бы. Когда съ церковной кафедры провозгласили имена жениха и невѣсты, ему показалось, что кровля церкви обрушилась на его голову, и онъ поспѣшно выбѣжалъ на улицу, причемъ иные замѣтили, что лукавый не допускаетъ своихъ вѣрныхъ слугъ въ храмъ Божій, а вытаскиваетъ ихъ оттуда за волосы.
Завтра опять воскресенье, и будетъ третье оглашеніе въ церкви, а послѣ обѣда и свадьба.