При входѣ Греты, герцогиня сидѣла у окна выходившего въ паркъ, и читала книгу.
Она отложила ее въ сторону и, окинувъ молодую дѣвушку испытующимъ взглядомъ, сказала:
– Оставь насъ однихъ, милая Шнеефусъ, а ты подойди ко мнѣ поближе, милое дитя! ты такъ блѣдна и взволнована; садись и разскажи мнѣ все, что ты знаешь объ этой несчастной исторіи.
Глаза герцогини смотрѣли такъ ласково на Грету и голосъ ея былъ такъ нѣженъ, что у Греты полились слезы изъ глазъ, слезы благодарности къ Богу, который все устроилъ такъ, какъ она Его просила.
Отеревъ свои хорошенькіе глазки, она подняла ихъ на герцогиню и дрожащимъ голосомъ начала разсказывать ей все, что знала, все, что у нея было на сердцѣ, отъ начала до конца, не утаивая и не прибавляя ни одного слова. Герцогинѣ показалось, что она читала мастерски написанную деревенскую повѣсть, а въ словахъ Греты было столько наивности и чистосердечія, что герцогиня нѣсколько разъ отвертывалась къ окну, какъ бы затѣмъ, чтобы понюхать стоящіе тамъ цвѣты, а на самомъ дѣлѣ, чтобы скрыть слезы, невольно навернувшіяся на глазахъ.
Когда Грета кончила, герцогиня сказала:
– И ты, конечно, желаешь, милое дитя, чтобы я все это передала герцогу, не правда ли?
– Ахъ да, – сказала Грета.
– А онъ долженъ отпустить на волю твоего Ганса?
– Ахъ да, – сказала Грета.