Особенно ярко даны характеристики Щербины и супругов Глинок, а из людей, непричастных к литературной деятельности, как живой встает перед нами родственник и завсегдатай Штакеншнейдеров Иван Карлович Гебгардт, красноречивый толстяк, смелый на словах, трусливый на деле.
Слог дневника не всегда равноценен; иногда Елена Андреевна писала наспех, только для себя, может быть, рассчитывая впоследствии использовать написанное для воспоминаний и там раскрыть намеки, но в других случаях она достигает редкой среди современных ей писательниц и мемуаристок художественности. Такова, например, запись 17 сентября 1862 г., где дано сравнение Европы с Россией.
В не дошедшем до нас письме к Полонскому она сделала такую характеристику Достоевского, что Полонский пришел в восхищение и заявил, что отрывок этот надо поместить в хрестоматию, наравне с образцами наших классиков.
Необходимо указать еще одно достоинство ее дневника. Как человек вдумчивый и наблюдательный, она видит борьбу и противоречия там, где другой, более благодушный и поверхностный наблюдатель нашел бы тишь да гладь. Ее записи почти всегда говорят о борьбе: соперничество двух салонов, борьба студентов с правительством, борьба нигилисток с аристократками, раскол в семье Штакеншнейдеров между более передовыми и более отсталыми ее членами, внутреннее противоречие в самой Елене Андреевне, отказ от личного счастья и в то же время жажда семейного уюта и т. д.
В дневнике Штакеншнейдер мы находим богатый материал для характеристики и истории трех литературных салонов конца 50-х годов; прежде всего и больше всего, конечно, о салоне ее матери, Марии Федоровны Штакеншнейдер, затем о «понедельниках» у супругов Глинок, частой посетительницей которых была автор дневника, и, наконец, о салоне вице-президента Академии Художеств, скульптора, медальера и иллюстратора, графа Федора Петровича Толстого. Здесь рассказчица бывала реже, так как между хозяйками двух салонов — Настасьей Ивановной Толстой и Марьей Федоровной Штакеншнейдер — существовали соперничество и глухая вражда, прикрываемые светской любезностью. Наружно хозяева этих салонов были очень дружны между собой. Состав писателей, посещавших эти три дома, был почти однообразный, но тем не менее каждый из этих трех салонов имеет свой социальный профиль и свою идеологию. Особенно это следует сказать о «понедельниках» Глинок, где очень много народу было случайного, часто никакого отношения ни к литературе, ни к какой-либо области искусств не имевшего. Но руководящую роль в этой разношерстной публике играли хозяева — Федор и Авдотья Глинки, воинствующие представители идей самодержавия, православия и народности. Вокруг них группируются различные старички-мракобесы, вроде генерала Бурачка, издателя самого махрового реакционного журнала «Маяк», или олицетворение ханжества, вроде помещицы Ладыженской и артистки Орловой. Ни одной струи свежего воздуха не врывается в эту затхлую атмосферу даже в годы всеобщего общественного подъема. Напротив того, представители реакции еще ожесточеннее мобилизуют свои силы: Глинка открыто заявляет о ненужности для крепостных освобождения, его жена пишет повесть, плывущую «против течения».
Гораздо труднее отметить основную разницу между салонами Толстых и Штакеншнейдеров. Елена Андреевна пишет: «У нас говорили больше, нежели в доме Толстых, потому что общество было разнообразнее». В другом месте она указывает, что о политике больше говорили у них, чем у Толстых, Другими словами, Толстые собирали более изысканное общество. У них как бы салон первого разряда, а у Штакеншнейдеров, несмотря на всю роскошь их «помпейской залы» и «зимнего сада», — второго. Недаром некоторые из посетителей Штакеншнейдеров мечтали как о счастье — попасть к Толстым. В доме на Миллионной общество было «разнообразнее», т. е. сюда больше проникало мелкобуржуазной интеллигенции, настроенной оппозиционно и с повышенным интересом к политике. Укажем хотя бы на супругов Шелгуновых и на М. Л. Михайлова.
Правда, в самом конце 50-х годов и в тепличную атмосферу титулованной семьи Толстых проникает струя свежего воздуха в лице Шевченко и Костомарова, но в это время в дом на Миллионной, в обстановку столь же буржуазную, идет более мощный поток, идей революционной демократии через Петра Лаврова, который играет такую же роль просветителя для Елены Андреевны, какую для Катерины Толстой (впоследствии Юнге) играет Костомаров. Л. Лавров, конечно, человек более широкого общественного размаха, чем Костомаров. Что касается Шевченко, то он в доме Толстых является в роли покровительствуемого поэта: графиня выхлопотала ему возвращение из ссылки. Он здесь лицо опекаемое, пригреваемое, а не трибун, проповедующий свои взгляды. В доме на Миллионной, кроме Петра Лаврова, есть и еще один смелый оратор — Иван Карлович Гебгардт: своим красноречием он тоже способствовал проникновению в эту среду новых идей, хотя дерзость его никогда не шла дальше слов.
Наконец, студенческое движение никак не отразилось на доме Толстых; хотя Катенька Толстая и ездила в университет на лекции Костомарова, но в сопровождении маменьки и в общение с революционной молодежью не вступала. Елена же Андреевна близко знала почти всех главарей этого движения: ее брат Адриан был тогда студентом, принимал участие в движении и даже сидел в Петропавловской крепости.
Все это показывает, что между двумя этими домами, допускавшими в свои стены новые веяния, была большая разница в оттенках, а потому легко могла вспыхнуть и вражда. Нужен был только повод. Таким яблоком раздора явился художник Осипов, который жил в доме у Толстых и давал уроки рисования и Катеньке Толстой, и Елене Андреевне Штакеншнейдер. В дневнике 1855–1857 годов этот Николай Осипов, как увидит читатель, играет большую роль. С исчезновением Осипова соперничество двух салонов не прекратилось. Оно отражается на холодном отношении Елены Андреевны к успеху Шевченко, к выступлений Костомарова на диспуте о происхождении Руси. Шевченко и Костомаров для нее представители враждебного салона. Костомарову она могла бы противопоставить П. Лаврова, Шевченке — Достоевского, который, по ее мнению, имеет право на больший успех. Соперничество прекратилось в 1860 году, когда графиня Толстая увезла дочь за границу и салон ее закрылся, а в 1862 году пришел конец и собраниям в доме на Миллионной: Штакеншнейдеры переехали на мызу Ивановку близ Гатчины.
За те восемь лет, что прошли от начала знакомства с Толстыми, Елена Андреевна проделала большую духовную эволюцию. Воспитанная на житиях святых, она когда-то с наслаждением слушала «Божественную Каплю» Федора Глинки, и «понедельники» Глинок ей приятнее, чем «штакеншнейдеровские субботы». Но постепенно глаза раскрываются. Ей уже душно у Глинок, она читает «Колокол» Герцена и начинает жить заодно с лучшей частью молодежи. Студенческое движение делает ее чуть не «нигилисткой» и вносит раскол в ее семью; польское восстание 1863 года, отбросившее часть либералов вправо, вызывает ее сочувствие. Она сожалеет, зачем она не полька, и восклицает по адресу реакционных «Московских Ведомостей», требовавших крутой расправы: «Гнусный Катков». Наконец, под влиянием Лаврова она втягивается в работу энергичных деятельниц женского равноправия. Правда, в этом отношении она не может итти в сравнение с такими именами, как М. В. Трубникова, Н. В. Стасова, Е. И. Конради, которые фигурируют в ее дневнике, но она представительница того актива 60-х и 70-х годов, без помощи которого означенные деятельницы были бы бессильны осуществить свои начинания.