— Не оставляйте меня тут, и сами тут не оставайтесь. Утром надо найти своих, — сказал он. Я пообещал ему так и сделать. Через минуту он задышал равномерно и уснул.
Пошкрябывание прекратилось. Только ветер завывал в лесу.
Утром голод напомнил о себе с новой силой. Когда женщина начала клясться, что еды нет, что она много дней ничего не ела, показывая на свой живот, Люфтшульц сунул ей кулак под нос:
— Не пытайся нас обмануть. Мы не дураки, чтобы верить в подобную чушь.
Она не выглядела изголодавшейся.
Люфтшульц не договорил — полетел прямо в угол. Это было делом рук идиота, двинувшего его своей огромной лапой. Выглядел он страшно. Сросшиеся кустистые брови топорщились над глазами, полными гнева, а из под клочковатой бороды виднелись грозные щелкающие зубы. Женщина резко одернула его. Мужик послушался, хотя и неохотно, и отправился в свой угол.
Эклер сидел за столом. Его лицо впало. Он говорил так, будто сражался за каждое слово:
— Коллеги, ради Бога, бежим отсюда поскорее. Как-то оно будет. Я тоже сумею тащится. Со мной проблем не будет.
По существу, если мы не собирались применять в отношении наших хозяев приемы солдат времен Симплициссимуса, как то щекотки штыком или прижигание пяток огнем, то надо было убираться из хибары как можно скорее. Тяжелый переход на пустой желудок — перспектива не из приятных, но надо было что-то решать, хотя бы из-за Эклера.
Саммт вновь попытался ворковать с хозяйкой. В этот раз это было тяжелее, чем прежде. Женщина не понимала его кельнерского польского, а может этот язык был вообще для нее чужим. Они общались при помощи сложной жестикуляции. Саммт постепенно приходил в ярость.