Наташа взяла хлеб, прижала к себе девочку и, как будто кого–то боясь, съела кусочек.
— Ты, Катюша, не хочешь спать? Посмотри, как ножки твои застыли.
— Нет, я кусать хоцу, там сци кусают, — сказала девочка, вырываясь из рук Наташи.
— Хочешь, я немножко тебя погрею, а потом пойдешь.
— Нет, я кусать хоцу, — повторила девочка.
— Зачем же ты тогда отдала мне свою булку?
— Ты тозе кусать хоцес. Я исце выпласу, — уверенно заявила она и, выскользнув из рук, затерялась в толпе.
«Там сци кусают», — звенит над Наташиным ухом, и развивается аппетит. Но она пугливо бросает взгляды на окружающих, и кажется ей, как будто все заглядывают в ее глаза и чему–то смеются. Лицо ее делается лиловым и девичий стыд начинает душить ее, но она, как–то живо взмахнув головой, перебрасывается мыслями в иной мир, забывается, на лице украдкой пробегает улыбка и снова немая задумчивость начинает душить преддверием будущего. Вспыхнувшие глаза погаснут и сверкнувшая искра счастья догорит воображением. Вокзал уже полон народу, поезда прибывают, а с ними прибывает и босоногая детвора. И с улиц большого города начинают стекаться сотни разнообразных лиц, изгибаются суставчатым хвостом голов за билетными кассами.
— Колбасы срубил ( украл), — пригнувшись к уху, сказал пятнадцатилетний Сашка. Наташа испуганно обернулась, чуть слышно прошептав:
— Саша, не нужно красть, отнеси обратно.