— А чем я смотреть–то буду, — ворчит старик и грозит пальцем. — Усни, время мало, — гляди, и шести еще нет.
— Асташка все еще спит и тоже согнулся, холодно иму, — надоедает Катюша.
— Усни, я тебе говорю; нельзя рано разгонарнвать, — останавливает ее старик. — Филат Кузьмич сегодня дежурит, он строгий человек.
Девочка поглядела в покрытые бельмами глаза и задумалась. Детский дом не выходил из ее памяти. Помнит она, как одевали ее в новое платьице, ласкали и носили гулять. А здесь что? Грязные все и усталые… Глаза ее бегают по тесным кроватям громадного корпуса, ища хоть бы одну светлую точку и, не найдя ее, уныло опускаются вниз.
— Ты чиво не спишь, лупоглазая? — приподымаясь на локоть, спросил Асташка.
— Я выспалась, не хочу.
— А днем опять зевать будешь?
— Усните вы, рано еще, — черти в кулачки не бьются, а вы уже на ногах. — Кондрат потушил цигарку и пристроился к ним.
Утренняя заря уже забросала золотистыми брызгами окна, и видно было, как вдали густым облаком подымался сизый дым и, развертываясь кольцами, исчезал. Бронзовые дорожки ярко восходившего солнца раскаленными прутьями ложились на грязный пол и долго шаловливо играли, будто собираясь пробудить кучу свернувшихся и скорчившихся людей. Хмурые лоскутья, вытягиваясь сплошными рядами нар и кроватей, прикрывают посиневшие тела. Суровые лица их уродливо искажены, как обезображенные трупы после страшных мучений. Из углов долетает шепот: ребята, пугливо оглядываясь по сторонам, прячут краденое под гнилое тряпье.
— Ты их, деньги–то, далеко не прячь, я стирки найду — в стос промечем, — прошипел сиплый голос.