X
Главные деятели Павловского царствования. — Влияние Марии Феодоровны и Нелидовой на дела внешней политики и внутреннего управления. — Образование партии, враждебной императрице и Нелидовой. — Безбородко, Кутайсов и Растопчин. — Рождение великого князя Михаила Павловича. — Увольнение Растопчина. — Отъезд императора Павла в Москву.
Мы должны были подробно остановиться на выяснении военного режима императора Павла, Чтобы указать точнее характер роли Нелидовой в той области его деятельности, которая несомненно имеет в общем решающее значение для оценки его царствования. Увлечение императора мелочами военного дела было для него тем пагубнее, что мешало ему более внимательно относиться к делам внешней политики и внутреннего управления; внешняя политика сделалась для него политикой сердца, а дела внутреннего управления, требовавшие при выполнении задуманных Павлом реформ постоянной систематической работы, часто находились в зависимости от личности докладчиков, умевших иногда, хотя не всегда безнаказанно, направлять, сообразно личным выгодам, волю государя, стремившегося в теории к справедливости и общей пользе, а между тем часто, хотя бессознательно, следовавшего на практике чужим, своекорыстным внушениям. Главными деятелями являлись князь Александр Куракин, вице-канцлер, — по делам внешним, и князь Алексей Куракин, генерал-прокурор, — по делам внутренним; оба были поддерживаемы и императрицей, и Нелидовой, и оба ничем не заслуживали этого покровительства. Князь Безбородко, осыпанный милостями императора, тем не менее оставался в тени этих двух братских светил и естественно был крайне недоволен своим положением: хотя с ним продолжали советоваться по всем важным вопросам, но в сущности он играл лишь роль живой справочной политической энциклопедии, опытом и знанием которой часто пользовались для достижения целей, вовсе ему несимпатичных. Друг его, Рожерсон, писал Воронцову 1-го августа: «Князь Безбородко почти закончил свое лечение и, следовательно, принужден будет проводить больше времени в Павловске. Он употребляет все усилия, чтобы ограничиться своим департаментом (коллегию иностранных дел), и даже говорит довольно открыто о своем непреложном намерении выйти чрез год в отставку. Он не успеет в этом. Между тем, дела внутреннего управления почти целиком находятся в руках генерал-прокурора, который, в то время, как наш государь почти исключительно сосредоточил свое внимание на военных распорядках, имеет значение как бы соправителя… Вице-канцлер более ничтожен, чем когда либо, но человек он добрый, совсем другой, чем брат его, который имеет несчастье быть ненавидимым всеми[168]. Безбородко был в особенности недоволен направлением, которое под давлением французских эмигрантов принимала внешняя политика императора, постепенно изменявшего своей политике невмешательства в дела Европы и готовившегося уже обнажить свой меч против революционной Франции. В этом случае рыцарские, легитимные чувства государя вполне совпадали с нравственно-сентиментальными чувствами императрицы и Нелидовой, искренно сожалевших об участи жертв революции и ласково принимавших эмигрантов. Еще в Москве, во время коронации, повелено было, 14-го апреля, трем дивизиям готовиться к походу, чтобы оказать помощь Австрии, которая однако не дождалась ее и поспешила заключить мир с Францией, а вслед затем началось уже явное, со стороны России, покровительство Бурбонам и разным французским выходцам, выдававшим себя за приверженцев монархии. Из эмигрантов особенным вниманием императрицы и Нелидовой пользовались гриф Шуазель-Гуфье и принцесса Тарант, бывшая статс-дамой несчастной Марии-Антуанеты и начавшая заниматься в России пропагандой католицизма[169]. Папский нунций Литта и брат его, граф Литта, убедивший Павла принять под свое покровительство Мальтийский орден, — также пользовались поддержкой Нелидовой чрез г-жу Гейкинг, дочь г-жи Делафон, вполне преданной нунцию[170]. Последнее обстоятельство было особенно важно в том отношении, что открыло дверь ко влиянию при дворе иезуитов. «Эти эмигранты, — писал Рожерсон, — похожи на чуму: повсюду, где только они являются, они грызут руку, которая их кормит»[171]. Масса эмигрантов принята была в русскую военную службу, в том числе весь эмигрантский корпус принца Конде; многим пожалованы были имения и назначены пенсии; наконец, сам претендент на французскую корону, будущий Людовик XVIII, приглашен был прибыть в Россию и в 1798 году поселился в Митаве. Усиление в России католицизма, с иезуитами во главе, преследование чуждых для России интересов Мальтийского ордена и бурбонской династии, разрыв с Францией — вот что было последствием влияния эмигрантов. Все это производило в обществе тяжелое впечатление[172]. Безбородко также был против допущения эмигрантов в Россию и особенно против принятия на службу корпуса Конде, но в конце концов едва добился только того, что корпусу Конде назначена была стоянка в юго-западной России, а не в Петербурге или около него[173]. Новая неудача, постигшая старый проект брака великой княжны Александры Павловны с шведским королем Густавом IV, также не свидетельствовала об успехе русской политики и повела только к разладу в среде императорского семейства. Так как Густав вслед затем женился на баденской принцессе, сестре великой княгини Елизаветы Алексеевны, то это подало повод императрице Марии Феодоровне горько упрекать великую княгиню в интриге. Любопытно, что молчаливой свидетельницей этой сцены была одна лишь Нелидова, которая была также доверенной посредницей Марии Феодоровны с шведским посланником Клингспором. Ожидали даже разрыва с Швецией. «Шведская свадьба, — писал Безбородко, — здесь неприятна. Император, казалось бы, взирал на нее равнодушно, но с другой стороны его поджигают. Мне несколько раз императрица давала чувствовать, что я будто бы с лишней флегмой смотрю на сие событие. Вчера прислали меня спросить, каким образом делается запрещение на вывоз хлеба в Швецию… По адмиралтейству, сказывают, секретно велено приуготовить гребной флот… Выйдут одни демонстрации не к времени и не у места»[174]. Завязавшиеся переговоры с Австриею отвлекли затем внимание императрицы от дел шведских, но с того времени охлаждение между нею и Елизаветой Алексеевной было весьма заметно.
Влияние Марии Феодоровны и Нелидовой на дела внутренние также возбуждало опасения. «Жаль, — писал враг их, Растопчин, летом 1797 года, — что на императора действуют внушения императрицы, которая вмешивается во все дела, окружает себя немцами и позволяет обманывать себя нищим (т. е. эмигрантам). Чтобы быть увереннее в своем значении, она соединилась с m-lle Нелидовой, которую она ранее с полным основанием презирала и которая, однако, сделалась ее интимным другом, с 6-го ноября прошлого года[175]. Мы, три или четыре человека, — отверженные люди для этих дам, потому что мы служим только одному императору, а этого не любят и не хотят. Они желали бы удалить князя Безбородко и заместить его князем Александром Куракиным, глупцом и пьяницей, поставить во главе военных дел князя Репнина и управлять всем посредством своих креатур. Это — план князя Алексея Куракина, величайшего бездельника, который грабит и запутывает все и бесстыдно выпрашивает себе милостыни»[176]. Алексей Куракин действительно возбуждал против себя всеобщее негодование своим корыстолюбием и стремлением к достижению личных целей; неудовольствие многих влиянием на Павла Марии Феодоровны и Нелидовой объясняется исключительно действиями Куракина. Павел Петрович не любил инициативы своих докладчиков по делам внутреннего управления, допуская выражение их мнений лишь по текущим делам[177]; между тем Алексею Куракину и в этом отношении предоставлено было широкое поле для действий. «Генерал-прокурор, — писал Безбородко, — имеет обычай и тем угождать, чтобы проект за проектом выдавать, хотя и выходят иногда большие несообразности». Насколько проекты эти были творением самого Куракина, имевшего тогда у себя в канцелярии выдвинутого им Сперанского, — судить здесь не место; но проект его об изменении финансовой системы, поддерживаемый иностранным прожектером Вутом, вызвал ожесточенное сопротивление и Безбородко, и Васильева, бывшего тогда государственным казначеем, и многих других, видевших во многих частностях этого проекта опасность для государства. «Явился у нас, — писал Безбородко Воронцову в конце декабря 1797 г., — некто Вут, вам конечно известный комиссионер Гопа (голландского банкира). Он свои дела хорошо делает, скупает долги на поляках, да и Бог с ним; но вздумал нас учить финансам, открыв себе через графа Николая (Румянцева)[178] доступ к ее величеству, а тем, добился и к государю, подал планы неудобные… Барон Васильев не был с ним согласен и, по моему несчастью, навязал мне этого человека. Я возразил на многие его проекты и видел, что государь имеет довольно чистое понятие о вещах, до финансов касающихся, кроме предубеждений некоторых. Нам с Бутом дано было прение пред императором и императрицей. Кажется, что я удержу от всяких мер несообразных, но ее величество не довольна, что я не понимаю польз, г. Вутом предложенных. Вообще она меня, хотя очень хорошо трактует, не не столько имеет прежней intimite. Я всему сему очень рад, лишь бы она употребила свою инфлюенцию на испрошение мне свободы»[179]. «Я слышу, — писал он же в конце января 1798 г., — что Куракин хочет банковое учреждение поправлять, я не знаю как. Вут сделался настоящим учителем в истории финансов, и с ним борется один только человек честный и твердый, барон Васильев. Я думаю, что этот Вут нас далеко заведет, и сам в накладе не останется»[180]. Что касается князя Александра Куракина, то вот как отзывается о нем близко знавший его по делам Гейкинг, преданность которого к Нелидовой не подлежит сомнению. «Он страдал, — говорит он, — положительным отсутствием способностей и трудолюбия. Человек тщеславный, занятый своим туалетом и своими бриллиантами, он интересовался лишь женщинами, музыкой да дурачествами. Будучи холодным эгоистом, он никому не приносил ни вреда, ни пользы. Впрочем, он хорошо объяснялся по-русски, по-немецки и по-французски, обладал представительною наружностью и хорошими манерами, но лицо его не имело никакого выражения и смех был дурацкий»[181]. Император был недоволен им еще летом 1797 года: Куракин уже думал тогда о своей отставке, но заступничество Нелидовой помогло ему еще удержать за собою свое место[182].
Мы знаем уже, что главными и ближайшими к Павлу Петровичу лицами, враждебными Марии Феодоровне и Нелидовой, были Кутайсов и Растопчин. Но оба они были новичками в делах государственных; для двора и общества это были еще parvenus, выскочки, в особенности первый из них, Кутайсов. Ничтожные пока сами по себе, и Кутайсов, и Растопчин почувствовали под собою твердую почву, когда во враждебном императрице смысле стал проявлять свою «инфлюенцию» такой авторитетный и испытанный государственный ум, как Безбородко. Подробности сношений его с Кутайсовым остаются пока неизвестными. Тем важнее для нас свидетельство Гельбига о перемене отношений Безбородко к Марии Феодоровне и Нелидовой и о сближении его с Кутайсовым. «Хитрый Безбородко, — говорит он, — сумевший скоро раскусить избранника, снизошел с своей высоты и присоединился к Кутайсову, чтобы при помощи его подняться еще выше. Союз этих двух лиц породил неограниченную власть, которую они и практиковали. Безбородко руководил Кутайсовым, а Кутайсов направлял императора по воле своего друга. Девицу Нелидову необходимо было удалить. Благодаря своим достоинствам, она стала подругой императрицы. В императорской семье не было согласия, чего они и не желали, так как оно могло быть опасно их влиянию. Поэтому-то им было необходимо разрушить дружбу, грозившую им опасностью»[183]. «Кутайсов, — говорит Гельбиг в другом месте, убежденный, что им руководит муж более умный, чем он, говорил и делал лишь то, что предлагал ему Безбородко»[184]. Легко было раздражать Павла, указывая ему на ошибки и противозаконные действия сановников — ставленников императрицы и ее подруги: в рукописных и печатных свидетельствах сохранились, например, анекдотические, хотя и весьма правдоподобные, сведения о резких формах, в которых выражался гнев Павла на Алексея Куракина: однажды он собственноручно наказал его палкой и часто бранил его самым бесцеремонным образом[185]. Но разорвать дружбу Павла с Нелидовой возможно было лишь не иначе, как удалив его от императрицы и обратив его внимание на другую женщину, которая могла бы, вместо Нелидовой, служить предметом его рыцарского поклонения.
Обстоятельства благоприятствовали интриге. Кутайсов, достигая высоких чинов, продолжал ежедневно брить государя и по-прежнему находился при его особе, пользуясь своим значением, чтобы интриговать против всех лиц, казавшихся ему опасными для его влияния. В случаях, когда обнаруживалась невинность оклеветанного, возмущенный Павел собственноручно наказывал Кутайсова палкой, сняв предварительно с него ленту; однажды Павел Петрович до того рассердился на своего фаворита, что прогнал его, не велел ему показываться на глаза, и пред его квартирой постоянно стояла кибитка, запряженная почтовыми лошадьми, которые переменялись каждые два часа, как бы в ожидании, куда везти любимца. Привычка к Кутайсову брала, однако, у отходчивого Павла верх над гневом, и государь, сам того не замечая, часто следовал его внушениям, вполне полагаясь на его преданность и за нее многое ему извиняя. «Еще в начале царствования Павла, — пишет Чарторыжский в своих мемуарах, — я видел Кутайсова в экзерциргаузе, где производились смотры войск, подносящим государю бульон. Как камердинер, он был в утренней ливрее, и в этом костюме, как мне казалось, он имел большое сходство с Фигаро. Но уже тогда он был предметом предупредительных приветствий и рукопожатий большинства генералов и лиц, присутствовавших на смотрах и окружавших его толпою. Вскоре, благодаря значению своему при государе, он сделался вельможей и всемогущим фаворитом»[186]. К нему для достижения общих целей примкнул также постоянно находившийся при государе, в качестве его генерал-адъютанта, Растопчин. «В течение двух лет, — объяснял он впоследствии свое поведение, — я почитал Кутайсова человеком честным и привязанным к государю, как и я, чувством благодарности. С ним можно было говорить о его неровностях, переменчивости, причудах… Мы искренно любили государя: я по чувству чести, он же — постоянно оставаясь слугою»[187]. Наконец, как орудие Безбородко, почти ежедневно был с докладами у Павла его статс-секретарь Обресков, бывший ранее личным секретарем Безбородко и обязанный своим возвышением его ходатайству[188].
Под влиянием этих лиц отношения императора к его супруге начали ухудшаться еще в конце 1797 года, когда Мария Феодоровна ожидала скорого разрешения своего от бремени. «Дорогой государь, — писала в это время Павлу Нелидова, — подумайте, что страдания, которые императрица испытывает уже четыре недели, истощают ее силы. Ее нездоровье приближается к концу. Вы ее любите: подумайте, чем можно ее поддержать; она же сделает все, что может. Она, быть может, не желала бы, чтобы я беспокоила вас, но разве я не могу рассчитывать на вашу человечность? Я не прошу у вас ответа — «Я вспоминаю, — писала она вслед затем, — что когда вы вчера вечером оставили меня, у меня сердце сжалось, что вы холодно относились к императрице, тогда как причиной вашего гнева была одна лишь я, а на ней вы только сорвали свое раздражение. Уведомьте меня одним только словом, что вы от всего сердца поцеловали свою добрую жену, и тогда я успокоюсь и скажу вам сегодня же после обеда, что вы достойны чувств, которые она питает к вам».
Записка императора Павла к императрице Марии Феодоровне (1798 г.)
Между тем внимание императрицы Марии в начале 1798 года поглощено было семейными горестями и заботами. В конце 1798 года, скончался ее отец, владетельный герцог виртембергский; едва оправившись от этого удара, императрица 28-го января разрешилась от бремени сыном, великим князем Михаилом Павловичем.